Читаем без скачивания Людовик XIV, или Комедия жизни - Альберт-Эмиль Брахфогель

— Кончено! — беззвучно произнесла она.

Король внимательно прочел исписанный лист.

— Хорошо. Герцог Филипп, проводите королеву в ее покои. Весьма сожалею, что вашему величеству необходимо обойтись без вашей придворной испанской камарильи. Можете передавать ваши приказания герцогу де Монбассону, мадам де Гранчини и герцогу де Гишу.

Королева ничего не успела возразить против этого распоряжения. В кабинет поспешно вошел Фейльад.

— Что случилось, маршал?

— Государь, к вам явились из Бастилии де Жеви и молодой Сен-Марсан. Старая графиня имела, с разрешения вашего величества, свидание с сыном наедине. Переговорив с ним и передав ему известный вашему величеству акт, она попросила его сходить за комендантом, так как ей надо было, по ее словам, сообщить ему кое-что. Когда же молодой де Марсан и де Жеви вошли в комнату графини, она лежала мертвая, в луже крови. В отсутствие сына она открыла себе жилы маленьким ножом, который сумела искусно припрятать.

Настало продолжительное молчание.

— Прикажите войти сюда графу де Сен-Марсану, — выговорил наконец король.

На пороге появился бледный, расстроенный граф де Сен-Марсан. Людовик XIV протянул ему руку.

— Очень сожалею, граф, — сказал он, — что матушка ваша кончила таким образом. Она была нашим постоянным, непримиримым врагом, но мы не желали напоминать вам об этом. Назначаем вас камергером ее величества королевы. Я сам позаботился о том, чтобы и вас не опутали те интриги, жертвой которых пала ваша несчастная мать!

Король почтительно раскланялся с Терезией, она ответила ему глубоким поклоном и вышла, бросив на Анну Орлеанскую взгляд, полный непримиримой вражды и ненависти.

— Клянусь всеми святыми, — прошептала она, затворяя двери, — ты мне дорого заплатишь за этот час!

Глава IV. Золотая решетка

Как ни тяжело было Людовику XIV заключить мир по требованию Европы, но эта горькая необходимость отчасти искупалась надеждой возвести Бурбонов на испанский трон. В исполнении этого плана ему ревностно помогали Орлеаны, Кольбер и граф Сервиен де ла Рош, а королева Терезия была поневоле его послушным орудием. Лишенная своей испанской свиты, находясь под строгим присмотром графа де Сен-Марсана, окруженная людьми, вполне преданными Людовику, Терезия, казалось, желала теперь только одного: заставить короля забыть, что до сих пор она была испанкой больше, нежели следовало. Маркиза де Монтеспан не появлялась при дворе, а имени Ментенон никто и не осмелился бы произнести при Людовике. Безграничная ненависть старой графини де Сен-Марсан принесла свою пользу: она открыла королю глаза на его действительных врагов.

Людовик твердо решил раздавить и уничтожить этих лицемеров, этих римских кротов, когда бы и в каком виде они ни явились, решил создать новую Францию, во главе которой будет стоять он — духовный и светский повелитель своей страны. План, кажется, был хорошо задуман, но, к несчастью, Людовик имел недостаток, погубивший все дело.

Он не умел отличить лицемерие от правды: преследуя Тартюфа, он постоянно боялся оскорбить действительную набожность и, таким образом, нейтрализовал все меры для уничтожения иезуитов во Франции.

Тайный договор, делавший принцессу Марию-Луизу Орлеанскую невестой инфанта дона Карлоса, был наконец заключен, а вместе с ним обнародован политический и торговый союз с Испанией. Переговоры о мире велись в Ахене, и там же второго мая подписан был сам трактат. Испания стала вассалом Франции, Фландрия, Гегенау и Намур — ее провинциями, а Бургундия, Эльзас и Лотарингия только на время избегли этой участи. Скоро началась работа и в Англии: ловкое перо принцессы Анны, интриги Барильона — французского посла в Лондоне, и тайного агента шевалье де Бопрено — нанесли первые чувствительные удары тому, чего с таким трудом достигли лорд Темпл и де Витте: союз против Франции начал колебаться. Расположение народной партии к Карлу II быстро остыло. Его брат и нареченный наследник Иаков Йоркский, женившись на фанатичке Марии Моденской, скоро перешел и сам в католицизм, а реставрированная династия Стюартов начала в Англии самое ненавистное для народа дело: реакцию в пользу Рима.

Впрочем, все эти признаки будущей бури были заметны только для посвященных. Большинство же было пока вполне удовлетворено результатами Ахенского мира, принудившего Францию сложить оружие: все видели в нем задаток долгого спокойствия. Но когда в августе в Риме, Вене, Лондоне и Стокгольме стал известен проект испанского брака, опрометчивые политики поняли, что Ахенский договор оставил все выгоды на стороне Франции, а мирное положение Европы так же шатко, как и прежде. Габсбургский дом поразительно скоро примирился с потерей своих прав на испанское наследство Карла V. Сам Людовик удивился такой уступчивости. Несмотря на вооружение в Тулонской гавани и на Пиренеях, несмотря на все труды, употребленные Терезией для устройства этого брака, король сознавал, что он рискует, что ставит на карту все — и жизнь и трон! Но у Франции были сильные друзья в Испании. Позднейшие исследования показали королю, что друзья эти были иезуиты. Патер Нейдгард, духовник королевы-матери, Марии Австрийской, деятельно работал в пользу Франции. Успехи были тем удивительнее, что римская курия, через своего нунция в Мадриде, всеми силами противилась этому союзу. Людовик XIV был не скуп: патер Нейдгард получил от него истинно царский подарок за содействие его политике.

Франция и ее повелитель стояли теперь на высшей ступени могущества. Гений Кольбера быстро уничтожил все следы войны в отечестве. Промышленность и богатство Франции быстро восстановились и возрастали с поразительной скоростью. Французская торговля властвовала на всех европейских рынках так же, как ее политика — во всех кабинетах.

Все ненавидели, боялись Людовика XIV, но все удивлялись и подражали ему. Его абсолютизм стал программой всех государей, его придворный этикет, его образ жизни были приняты при всех дворах. Нравственно и физически он был повелителем Европы. Блеск его имени совсем затмил образы его великих предков — Франциска I и Генриха IV. Все, видевшие его двор, Версаль, были ослеплены их блеском. Конде и Тюренн, Кольбер и Лувуа, Корнель, Расин, Мольер, Буало и Лафонтен, Бурдалу и Боссюэ, Миньяр, Лебрен, Перро, Молли — все эти знаменитости, смешиваясь с толпой принцев, графов, герцогов и ослепительно прекрасных женщин, спешили в «Бычий глаз» на поклонение человеку, выше которого ничего не было для них на земле.

Ученики Лойолы молчали в немом изумлении. С дурно скрытой яростью, с отчаянием переносили они удар за ударом, наносимые Кольбером привилегиям их ордена. Народные школы были у них отняты, источники богатств почти уничтожены. Людовик, видимо, старался разрушить это духовное государство в государстве и поступал с ними так же, как делал некогда с дворянством Франции, которого теперь не существовало. Ему нужнее был умный, богатый, смелый и покорный народ, чем люди, коленопреклоненные перед монахами, видящие своего владыку в духовенстве, а короля ставящие на второй план.

То было золотое время романически-смелой Франции, Франции, боготворившей в своем короле самую себя и видевшей в остальных народах Европы варваров, годных только к увеличению ее собственной славы и блеска.

С заключением мира и наступлением зимы в Париже снова пробудилась жажда удовольствий, потребность артистических наслаждений. Принц Конде назначил в своем замке Шантильи целый ряд празднеств в честь Орлеанов и, между прочим, приказал Мольеру поставить на сцене своего замка «Тартюфа», находившегося под запретом. На принцессу Анну пьеса эта произвела сильное впечатление. При первой встрече с королем Анна так горячо превозносила достоинства этого произведения Мольера, что Людовик XIV, которому пять лет назад «Тартюф» был просто невыносим, теперь не только разрешил без всяких купюр поставить его на сцене Пале-Рояля, но даже порекомендовал Ламуаньону, архиепископу, не придираться к пьесе. Королевское разрешение подняло на ноги весь Париж и снова обратило всеобщее внимание на писателя, забытого во время войны.

После долговременного молчания «Тартюф» снова заговорил пятого февраля в присутствии короля и всей его свиты. Успех был поразительный. Пьеса выдержала сорок представлений и в марте появилась уже в продаже. Возобновившаяся слава Мольера сильно раздражила его врагов. Все пасквили и старые клеветы против него и его семейной жизни появились снова. Даже честный, добродушный Бурдалу — и тот стал проповедовать против писателя. При дворе не нападали на саму пьесу, так как ей протежировал король, но зато не упускали случая очернить ее автора, тем более что Людовик после первого представления не оказал Мольеру никакого видимого знака своего благоволения, а на все более или менее ясные доносы своих придворных отвечал молчанием. Самыми яростными обвинителями Мольера были: герцог Гиш, мадам Гранчини, граф Нуврон, Локкарт, Сен-Марсан — словом, все бывшие друзья Лорена и иезуитов, никогда ничего не забывавшие и ничего никому не прощавшие.